Достояние района - его люди.

Достояние района - его люди.

Матвей Исаакович Пирхонен. Наверное, не ошибемся, когда скажем, что это имя известно почти каждому жителю Калевальского района. Это - Учитель с большой буквы, настоящий педагог, горячо любивший свою профессию.

Матти Ийккович Пирхонен (Матвей Исаакович Пирхонен, 1908-1988), родился 1 марта 1908 года, учитель, литератор. Заслуженный учитель Карелии. Почетный житель Калевальского района.


Мы публикуем небольшую серию материалов (заметок) о М.И. Пирхонене, обнаруженных в личном архиве журналиста, литератора, переводчика, уроженца Калевальского района  П.Р. Леонтьева (1938-2015).

Фрагмент 1: Об учительской династии Пирхоненых

Фрагмент 2: Об учителе М. Пирхонене в Поньгагубе

Фрагмент 3: О первой встрече Павлика Леонтьева и М.И. Пирхонена

Фрагмент 4: Письмо М.И. Пирхонена в Институт языка, литературы и истории Карельского научного центра  о сборе воспоминаний о войне.

Из заметок П.Р. Леонтьева: «Об учительской династии Пирхоненых»

В разных источниках называются разные даты открытия первых национальных школ в нашем крае.

Упоминается 1895 год, упоминаются 1900 и 1905. И все не без основания. Писатель Пекка Пертту в очерке «Kansan valistaja» (Народный просветитель) подробно записал опыт своего учителя Матти Пирхонена, родословную всех учительских ветвей края и методы преподавания.

Мне Матти также рассказывал о развитии таких народных форм обучения, которые, естественно, были и в других деревнях.

В Кивиярви Олексей, сын Ивана Лесонен, основал на переломе веков «школу», в которой он обучал деревенских детей. Он сам не умел читать, но буквы он познал на своём нелегком жизненном пути. Он называл их «puustaimet». Едва ли в переводе на русский удастся найти точный перевод. Может, кто-то и найдет. Вечерами, в свете очага и лучины, он показывал эти буквы и называл их. На следующий день он проверял, как это усваивается. Тем, кто правильно отвечал, он в награду давал кости от копыт животных, которыми по весне играли в деревенские игры. Назывались они «puaskat».

Тем, кто отвечал хорошо, он дарил лосиные кости, утяжеленные свинцом. Таковы были оценки. Из этих букв складывали незамысловатые слова, и это было первым шагом в мир грамотности.

Первым учителем в деревенской школе стал Йасакки, сын Лаури, Пирхонен. Родился в Суомуссалми в 1874 году в семье каменщика Лаури, сына Сакари. он построил свой дом на берегу Кианто-ярви в Терва-ниеми. Но уже в шесть лет Ийсакки остался сиротой. Родители умерли от какой-то эпидемии. Так он оказался в деревне с двумя сёстрами выставленным на милость покупателя.

Финский писатель Микко Эрянен в своей книге «Ja siitӓ huolimatta he elivӓt» (И невзирая на это они жили) описывает случай, когда таких осиротевших детей или немощных стариков продавали в соседние деревни тем, кому была нужна такая убогая рабочая сила.

Так Ийкка прошел путь батрака, сплавщика. Эти пути привели его в Киви-ярви, в Ватсумваара, где Лесонен усыновил его. После смерти Лесонена Ийкке достался его дом и лоскуток поля в полтора гектара.

У него было уже два сына, когда он решил приобрести профессию учителя. Он окончил Сортавальскую учительскую семинарию и устроился учителем в Мантинсансаари, затем в Импилахти в Уомаа. Семья в 1909 году из Киви-ярви переехала туда.

В то время преподавание на родном языке жестоко преследовалось. Были сосланы в Сибирь учителя. Василий Еремеев Ряйхя умер в ссылке. Петтера Лесонен заблаговременно уехал в Финляндию.

После революции 1905 года было некоторое послабление, и карельская делегация выехала в Санкт-Петербург с петицией за тремя тысячами подписей. Одним из пунктов было разрешить преподавание на родном языке, другим – разрешить прямую доставку почты из Финляндии через почтовые пункты на границе.

Министр просвещения Толстой благословил открытие карельских школ, а в приёмной Министра Внутренних Дел дали разрешение на доставку почты и издание газеты на родном языке. Но уже в сентябре 1906 года приказом Архангельского губернатора школы были закрыты. Северная Карелия административно была в ведении Архангельского губернатора.

После февральской революции Ийкка Пирхонен воспрял духом, и в августе этого года семья его вернулась в Киви-ярви.

Ийкка Пирхонен продолжил свою учительсую стезю: преподавал в школах Ухтинской волости, в Ухте, в Хяме, в Киви-ярви, а также в 1932-35 годы в Понгалакши.

Пекка Пертту приводит длинный список учительских династий, которые дали Карелии добрые два десятка потомственных в прямом смысле учителей.

Ийсакки Пирхонен женился на Иро, дочке Олексея, сына Яакко, рода Лесоненых. Породнились две учительские ветви, и как посчитал Пекка Пертту, из рода Лесоненых вышло десять учителей, а из рода Пирхоненых – восемь.

Профессия учителя в этих краях при любой власти была небезопасной. Царские власти довольно жестоко преследовали преподавание на родном языке и даже попытку научить грамоте.

Финны в 1920-21 годах, отступая из Северной Карелии, расстреляли во многих деревнях учителей, которые приехали преподавать в сельские школы на финском языке. Об этом выразительно написал Я.Ругоев в своём рассказе «Айно» о судьбе учительницы Айно Пекконен. При отступлении финнов расстреляны были учителя на втором Ухут-острове.

В этих же рунопевческих местах родился и получил первые уроки Ийво Марттинен (1870-1934). Позднее он стал известным собирателем фольклора и народных традиций. 

Четыре сына Ийкка Пирхонена также стали учителями. Двое из них, Сантери и Юсси, погибли в войну. По словам известного исследователя северного фольклора И. Ончукова это была «сельская духовная крестьянская аристократия».

Из заметок П.Р. Леонтьева об учительстве М.Пирхонена в Поньгагубе

Наступило новое время.

20-ые годы для Севера Карелии были особенными. 

Матти Пирхонена вызвали в район комсомола и объявили общий лозунг: стране нужны учителя. Не спрашивали – хочешь или нет, нужны учителя, и отправили в педагогический техникум в Петрозаводск.

Мечта стать агрономом испарялась. Его взяли сразу на второй курс, а летом 1926 года Пирхонен в числе других 17 молодых сокурсников получил удостоверение учителя.

С этими документами и багажом знаний он прибыл в Вокнаволок учителем первой ступени рабочей школы.

Потом его перевели учителем в Поньгагубу, где он проработал учителем пять лет.

И как вспоминает Матти Пирхонен:

«В Поньгагубе я проработал пять лет, и настолько сроднился с деревней и её жителями, что по доброй воле не ушел бы оттуда.

В школе ежегодно было 32-35 учеников на все четыре класса и один учитель.

В дополнение к обязанностям учителя была еще комсомольская работа. одно время обязанность заведующего отделением почты и сберкассой входила в круг сельского учителя.

Но больше времени отнимал драмкружок. Порядок был таков, и только после тематического вечера у молодежи появлялась возможность танцевать.

И вот попробуй-ка за неделю подготовить постановку. А ведь готовили, хотя было это сверх сил наших. Играли всё, что только находилось: «Кофейное золото», «Правительница-хозяйка», «Медведь Чехова». А пьесу Сантери Мякеля «Муж – голова семьи» мы представляли в деревнях около двух десятков раз.

Самым больным местом была гармонь. В деревне был лишь один гармонист Симани, сын Григория. Он играл на танцах, но после долгого рабочего дня он не мог долго быть на вечеринке. Это не устраивало молодежь, и тогда пришла спасительная идея.

В 1928 году я купил в Ухте гармонь и научился играть вальсы, польку, тустеп, па-де-спань и прочие.

Но тут я заметил, что влез в невозможное. Перед началом вечера выступает учитель Пирхонен. Потом спектакль, скажем «Проделки Куйсмы», режиссером которого был Пирхонен, и в котором он играл роль кулацкого прихвостня.

И когда представление кончается под дружные аплодисменты, начинаются танцы, где за гармонь берется тот же Пирхонен.

И так из года в год. Я проклял все гармони и падеспани не меньше чем в преисподнюю топку. Допекло меня.

И, тем не менее, эти пять лет в Поньгагубе были самыми желанными годами в моей жизни».

Из воспоминаний П.Р. Леонтьева о Матти Пирхонене

Имя Матти Пирхонена породнило меня со всеми карельскими писателями – они были его учениками и боевыми товарищами.

В свою очередь я был учеником Пирхонена и учеником его учеников. И в этом скоротечном времени успел побывать их товарищем.

В первый раз я увидел Матвея Исаковича Пирхонена осенью 1948 года в учительской Ухтинской средней школы. Туда меня прогнала с урока физкультуры учительница Зоя Прохоровна. Я, балуясь, педфутболил кусок сухого дерна и шлёпнул в нарядное пальто учительницы. Я обомлел. Ведь не хотелось этого. Мы все очень любили Зою Прохоровну. Она была нарядная и строгая, как и полагалось быть жене начальника милиции. К тому же, как и почти все педагоги, считала, что любой проступок должен быть наказан.

- Иди к директору школы и объясни там свой поступок.

Я покорно поплёлся. После Соломенского детдома, откуда меня только что перевели сюда, я смиренно боялся крика, наказаний, и в глазах некоторых учителей это выглядело как боязнь раскрытия какой-то своей вины.

Ничего удивительного в этом не было. Все годы войны в эвакуации после смерти родителей я почти не общался со сверстниками, потому что не знал языка, а в холодную погоду не в чем было выйти. Речь я воспринимал по интонациям, добрым или злым. В первом классе, не понимая за что, я попал в карцер, потом получал подзатыльники. Был у нас недолгое время директор, который воспитывал так. Были и другие, единомышленники в таком методе воспитания.

Подзатыльники были не за персональную провинность, а так за компанию с другими. Их положительный воспитательный эффект был в том, что они рождали чувство коллективизма. В ребячьей среде больше не любили тех, кого обходили педагогическими затрещинами.

Помню, один из моих соклассников после очередного подзатыльника тихонечко и очень горько заплакал.

- Ты чего! – возмутилась воспитательница, - тебя что, мама, не била?

- Мама не обидно, а здесь…

Я тогда удивился. Не всё ли равно, кто бьёт. Да и не так уж это больно как в драке. За своё удивление я получил подзатыльник, тем успокоил товарища. Потом один на один я посочувствовал товарищу.

Он попытался объяснить, но я все равно не понял, хотя таких проявлений воспитательного гнева не стал бояться меньше.

Так, вопреки педагогическим постулатам, у нас от побоев окрепло чувство товарищества.

И вот я, дрожа, вошел в кабинет директора Якова Даниловича Прохорова и замялся у дверей, не зная, как объяснить своё появление. И как я скажу о своё поступке.

- Тебе чего, мальчик? – спросил директор совсем не строгим голосом, и я осмелился поднять глаза. Директор, розовощёкий, улыбался. Я осмелел:

- Я … учительницу…

- Что «учительницу»?

- Пнул.

- Как это можно, как случилось?

Я рассказал. Появившаяся, было, строгость на лице директора ушла, и он снова выглядел розовым и добрым.

- Ты детдомовский? Откуда пришел?

- Из Соломенского детдома.

- Да? А кто у вас был воспитателем?

- В нашей группе Ирья Даниловнаю

- Она не наказывала вас?

- Нет, она добрая и хорошая.

- И чем же она хорошая?

Я оживился:

- Когда мы рисовали водяными красками, у нас не было кисточки. Тогда Ирья Даниловна отстригла своих волос для кисточки.

Директор заулыбался.

Кто-то ласково прикоснулся ку моему плечу.

Я оглянулся. Это был очень большой, так мне показалось, мужчина, тоже с добрым лицом.

Это был Матвей Исаакович Пирхонен. 

Я растерялся от такой непривычной мягкости. Позже подумал, что здесь, в Ухте, раньше, чем в Соломенном к людям вернулось чувство сострадания, здесь не стали переносить на других перенесенные в войну обиды [причиненные войной].

Он что-то сказал, а директор таким же добрым голосом сказал:

- Ну, иди, и старайся не огорчать учительницу. Извинись перед ней. 

Позже я понял и услышал, что Ирья Даниловна была сестрой Якова Даниловича.

А с Матвеем Исааковичем это была наша первая встреча.

Этот маленький эпизод для меня стал очень важным. Я вдруг понял, что есть добрые директоры. Я стал оттаивать душой.

После этого я старался не шалить, правда ненадолго, потому что мне вовсе не шло быть образцовым.

А позже подумалось, что ни тогда и ни после, ни Пирхонен, ни Прохоров не проявляли по отношению ко мне давящего старшинства.

Якова Даниловича я встретил в Петрозаводске, и даже когда мне было глубоко за пятьдесят. Он, постаревший, был точно такой же. 

- Можно я тебя буду называть, как и прежде, Павликом?

А с Пирхоненым мы сотрудничали, и у нас сохранились хорошие товарищеские отношения до последних дней.