Моя мама в своей жизни никогда не выбрасывала хлеб - это считалось чем-то страшным.

ВОЕННОЕ ДЕТСТВО...Моя мама в своей жизни никогда не выбрасывала хлеб - это считалось чем-то страшным.

Мама часто вспоминала военное детство. Правда, так было далеко не всегда – говорить о прошедшей войне было не принято. В зрелом возрасте она дала волю чувствам и воспоминаниям – жаль, что я не записывала… Но одну запись в мае 2020 года, за два месяца до маминого ухода, я все-таки сделала. ( расшифровка от первого лица)

ЭТОТ ДЕНЬ МЫ ПРИБЛИЖАЛИ, КАК МОГЛИ

- Приближающийся светлый праздник День Победы вызывает во мне разные чувства: радость и боль, гордость и горечь от невосполнимых потерь. Мне, и таким как я детям войны с первых дней пришлось нести все тяготы страданий наравне со взрослыми.

Для меня война началась летом 1941, в те дни, когда моя мама Анна Кеттунен, взяв с собой пятилетнюю дочь Веру, отправилась в Кемь. Туда эвакуировали жителей Ухты, а затем увозили в другие области и населенные пункты. Вместе с ними была мамина двоюродная сестра Ида, фельдшер.

Добравшись до Кепы, они вынуждены были остановиться: здесь, в старом сарайчике, на месте которого сейчас стоит памятник партизанам, в начале августа родилась я. Еды оставались крохи, белья и одежды не было совсем. Завернули меня в юбку т. Иды. У мамы кончилось молоко сразу, поэтому мне давали водичку с размоченным хлебом.

Добирались до Кеми как придется, и на девятый день от моего рождения оказались в городе. От «неправильной» еды я стала умирать. Началась тяжелейшая диспепсия, и мама уже не надеялась, что я выживу. Однако мне не суждено было умереть. В это время мой отец Григорий Иванович Киэлевяйнен отправлялся на фронт. Каким-то образом он разыскал нас, чтобы увидеться и попрощаться. Нам оставил соленой трески и чаю. Вот так, отпаивая меня соленой рыбной водой и крепким чаем, мама вернула меня к жизни.

Устроились мы в бараке возле железнодорожного моста, который часто бомбили. Мама, схватив меня и Веру, бежала в вырытую неподалеку траншею, бросала нас на дно, и ложилась сверху, укрывая нас от смертельной опасности.

Потом нас поселили за рекой в Кемь-Запани, поселке сплавщиков. В бараке постройки 1937 года нам дали комнату 9 кв. метров. Там помещалась кровать, на которой спала мама с Верой, отданный кем-то сундучок, на котором, свернувшись калачиком, умещалась я, стол, сколоченный мамой, и две табуретки. Печку приходилось топить три раза в день, но было холодно. Ночью промерзал подоконник и дверь, а укрываться было нечем. Но больше всего мучил голод. От недоедания я никак не начинала ходить. Старшая сестра обхватывала меня за шею и тащила на крыльцо подышать свежим воздухом. В три года я сделала свои первые шаги.

Маму мы видели редко. Она работала на лесозаготовках и на сплаве леса. Уходила в половину восьмого утра и возвращалась в десять-одиннадцать вечера. Подрастая, я все больше времени проводила на улице, чтобы чувство голода не мучило так сильно. Еды в запасе в доме не было никогда. Мы ждали мамину «получку», потому что знали, что мама точно принесет хлеба, отрежет кусок и разделит его пополам. Больше мы не просили, а съев свою долю, бросались на пол в надежде найти еще крошечку, и если такая находилась, Вера всегда уступала ее мне.

Самое сильное воспоминание того времени – неотступный, постоянно преследовавший голод. Летом, если у мамы выдавалось свободное время, она брала нас с сестрой в лес. Мне запомнился поход за черникой. Мне было шесть лет. Мы отправились на станцию Мягрека, что в 12 км от Кеми. Погода стояла солнечная, и я все время останавливалась, разглядывая пейзажи. На дороге я увидела нарядный черный блестящий поясок и повязала его на талию. Подбежав к маме, стала хвастать своей находкой, но мама неожиданно сорвала ее и выбросила. Это оказалась шкурка змеи… Ягод я тогда наелась досыта, ведь дома из корзины кушать уже было нельзя.

С тех пор я стала ходить в лес неподалеку от поселка. Собирала ягоды, грибы, училась ходить по лесу и возвращаться, запоминала травы, цветы и кустарники. Лес стал моим прибежищем и отрадой. Но и он выручал не всегда. В дождливое лето приходилось сидеть дома.

Как-то, оставшись дома одна (мама на работе, Вера по хозяйству) я сидела у окна, глядя тоскливо через окно на пасущихся коней. От голода подташнивало, и болел животик, поэтому не хотелось шевелиться. Неожиданно в голову пришла мысль: если лошади едят траву, то нам, наверно, тоже можно… Выскочив из дома, я подбежала к лошадям, встала на четвереньки, посмотрела, какую траву они едят и тоже стала ее есть. Это была низкорослая, сантиметра 2-3 жесткая трава. Я ее выщипывала и жевала, хотя она была не очень приятная, но голод был сильнее вкуса… А к вечеру мой живот раздуло, и начались сильные боли. На этом эксперимент закончился…

Конечно, лето для детей было счастливой порой. Много купались, мыли волосы в реке хозяйственным мылом, собирали камни и бросали в речку – кто дальше. Это помогло мне в старших классах занимать призовые места в районных и зональных соревнованиях по метанию копья, гранаты, диска и толкании ядра.

Воспитание наше было очень суровым. Мы учились подчиняться не только с одного слова, но даже с одного маминого взгляда. Да и некогда было ей заниматься нашим воспитанием. Утром, когда мама уходила на работу, мы еще спали. Став чуть постарше, вечерами я не сидела дома, а уходила гулять допоздна. Возвращалась неизвестно во сколько, часов у нас не было, но поселок давно спал. Приходила домой и быстрее ложилась спать, чтобы забыть о голоде.

Но иногда были моменты, когда забыть о голоде было невозможно. Это случалось тогда, когда мамина получка была настолько мала, что ее с трудом хватало на неделю-полторы. Тогда, вернувшись с работы, мама шила ночью для кого-то одежду, но никогда не говорила об оплате – кто сколько даст. Давали очень мало, иногда не платили совсем. Поэтому мама поздней летней ночью шла в лес за грибами.

Моя сестра Вера была трусишкой и никогда не ходила в лес одна. В отличие от нее я не боялась ничего. Ночью бродила по поселку, изучала самые темные места, залезала в какие-то ямы, разрушенные постройки, бродила по берегу, где были лодки, сарайки, исследовала, шарила руками.

Мама учила нас терпению – такому терпению, которое помогло нам выжить. Как-то, когда голод стал совершенно нетерпимым (мы не ели несколько дней), я сидела дома на табурете, голодные спазмы кружили живот. Я старалась не плакать, но слезы невольно текли из глаз. И мама спросила: «Что, есть хочешь?» Я кивнула. «Ну иди к соседке, попроси кусочек хлеба до получки». Я зашла к т. Марусе за стенкой. Открыв двери, я сразу почувствовала хлебный запах: он так ударил в нос, что все поплыло, меня качнуло. Справа от стены находился стол, на котором лежало четыре буханки хлеба. «Тетя Маруся, вы не дадите кусочек хлеба? Мама с получки отдаст». На меня обрушилась брань: «Ходят, просят, нам самим не хватает». Вернулась домой. Мама спрашивает: «Не дала?» «Нет». «Запомни на всю жизнь, - сказала она, - никогда не проси и не жалуйся! Запомни – никогда! Терпи! Умирать будешь – не проси!» Я запомнила.

Мама говорила мало. Смертельно уставшая и очень голодная она приходила с работы, садилась на табурет и, оцепенев, неподвижно сидела, постепенно приходя в себя. В поселке карелов не любили, относились к ним как к людям второго сорта, да и по-русски мама ничего не понимала. Но довольно быстро она освоила чужой язык. Иногда она говорила о каких-то облигациях – из всего, что она говорила, это слово звучало чаще других, и поэтому я его хорошо запомнила…

Лишь спустя многие годы, после смерти мамы в 2001 году, я нашла в ее документах расчетные книжки за военные и послевоенные годы. В левой графе были указаны начисления (сортировка, уборка и т.д.), а в правой – загадочное слово «касса». Выяснилось, что под этим словом кроются удержания. Какие? Вот здесь и высветилось давно знакомое слово «облигация». Ежемесячно облигации приходилось покупать в добровольно-принудительном порядке (до 15% от заработанного).

Также с заработной платы удерживался подоходный налог до 25%, налог на бездетность 20% (чтобы не платить его, нужно было иметь троих детей). Был даже такой замысловатый как МОПР (международная организация помощи революционерам) – деньги отчислялись зарубежным коммунистам. Были и другие налоги, которые я не смогла расшифровать. Итого на руки мама получала 20-30% своего заработка. Все уходило на фронт.

Таким образом и мы, дети войны, терпя многие лишения, вносили свою лепту в общее дело – в долгожданную СВЯТУЮ ПОБЕДУ.

PS: своего отца мама не увидела больше никогда. 17 августа 1943 года он погиб под Орлом. Его имя занесено в Книгу памяти. Награжден Медалью за отвагу.

Фрагмент видеозаписи, май 2020