Исповедоваться-причащаться будем?

«Исповедоваться-причащаться будем?»

Военные записки одного дьячка. ЧАСТЬ 5:

5. Штурмовики

И прибило нас к неизвестному берегу. Где-то в бесконечной степи, в белых полях и лугах, в шахматных клетках лесопадок подъехали мы своим церковным обозом к заставе. Тяжелая колесная техника сновала слева, справа, сзади, спереди, через блокпост. Мы долго ждали разрешения на вьезд. Какая-то невиданная красотка за рулем чистенькой легковушки с тульскими номерами обогнала нас и проехала в село, как нитка в игольное ушко, словно она была здесь хозяйкой. (Или мне это привиделось на фоне почти полного отсутствия женщин в частях, куда мы прежде добирались?) Впрочем, к делу это отношения не имеет. Наконец, пустили и нас. Улица была запружена людьми и машинами. Жизнь здесь кипела и двигалась во всех направлениях. Проехав насквозь, мы свернули в овражек и поднялись наверх. Посреди поля большой каменный храм. Купцы строили, большевики разрушили. Храм похож на огромного раненого кита, вынесенного на берег. Прямо под окнами дымились походные кухни, и парень в засаленном бушлате с трудом тащил белую кастрюлю с красными буквами ГЦ — горячий цех? Щи, подумал я с тоской и нежностью. (Или щи мне тоже привиделись на фоне почти полного отсутствия горячей пищи в нашем рационе?)

Но и это к делу не имеет отношения.

Литургия не имеет границ, не зависит от обстоятельств. Единственное, без чего ее не бывает — без людей. А нас там собралось, страшно вымолвить, — 60 человек. Я подумал, что столько мужиков за раз я встречал только в бане. И никогда — в церкви.

Они стояли, сгрудившись перед иконой Богородицы. Кто с оружием, кто без, кто высок и красив, но больше скромных да щуплых. Неказистый мы народ, надо признать. Были мордатые и тонколицые, худосочные и увальни, доходяги и полублаженные, злые и простофили, судя по лицам. Про некоторых из них я вообще не мог понять, кто их в армию пропустил?

— А москвичи есть? — вдруг спросил отец. А.

— Есть! — отозвались из задних рядов.

— Из какого района?

— Из вашего, батюшка.

— Да ладно! Покажись-ка.

Из толпы вышел мужик лет сорока.

— Нет, не помню лица, — огорченно сказал священник.

— Зато я вас помню, — сказал солдат, — вы провожали нас осенью в военкомате.

— Ага.

— Я вам тогда сказал, поехали с нами.

— И что я ответил?

— Вы сказали, что мы здесь встретимся.

— Значит, не наврал?

— Так точно, не наврали!

И народ засмеялся.

— Братья! — возвысил голос отец А., — по образованию я учитель начальной школы. Сейчас я вам про литургию расскажу, как детям рассказываю. Итак: представьте, что вас пригласили на царский пир. И вот стоит длинный, длинный стол, во главе которого, во глубине веков, сидит сам Христос. А рядом с ним, по правую и левую руку восседают его ученики, апостолы, мученики, праведники, воины, юродивые, князья, монахи и прочие святые хорошие люди. А рядом с ними наши родные и близкие, прабабушки и прадедушки, отцы и матери, братья и сестры, все, кто приходили ко Христу в прежние времена. Но и это еще не всё. Здесь же, за одним столом, наши с вами дети, внуки и правнуки. Еще неродившиеся, но уже живущие в замысле Божьем. У литургии нет времени. Она не боится смерти. Она длится тысячи лет, в прошлом и в будущем. И за этим пиршественным столом мы с вами, здесь и сейчас, соединяемся со Христом и всеми людьми в одно целое неразрывной связью. Помолимся же! И приступим!

И тогда через несколько минут случилось то, ради чего Хрисанф Каменный из села И-кого пишет эти нудные, никчемные записки. Чтобы главного в жизни не забыть и детям своим передать.

Отцы прочитали молебен Богородице, затем начали читать молитву к общей исповеди, и все летело, как всегда, стремительно и страшно. И вдруг в толпе раздался голос:

— Братья!

Все стихло. А этот голос продолжил:

— Простите меня, братья! За все зло, кому причинил, простите меня!

Голос принадлежал мобилизованному, солдатику лет тридцати пяти, высокому, молодцеватому, с худым, словно острым ножом вырезанным лицом.

И в ответ ему, глухо:

— Принимаем.

— И меня простите, братцы! — вдруг зазвенел еще один голос, и за ним еще один и еще.

— И меня…

— И меня…

И никакая сила не могла это остановить. Голоса поднимались и тонули в общем хоре. Словно невесть откуда, как тайфун, пришла 9-балльная волна с моря и захлестнула всех. Обдала ледяной водой, обожгла ужасом и радостью, силой подняла над землей, качнула, как в колыбельке, над страхом и горем, омыла от черноты в сердце, очистила от всей копоти и ушла сквозь стены, оставив по себе звенящий свободой воздух и ликующий крик птиц. Это был воздух победы.

Я стоял, боясь пошевелиться, у окна, немытого тысячу лет. Я опять видел парня в засаленном бушлате, который тащил кастрюлю с красными буквами «ГЦ». Щи или не щи. Теперь он тащил кастрюлю за одну ручку, пустую, и бряцал по краю половником. Как в колокол бил. А у меня ком в горле, дышать нечем. Никто и никогда не исповедовался так в моей жизни. Никогда я не надеялся увидеть русское покаяние. И вот оно, страшное, необъяснимое, дурацкое и прекрасное, как всё родное. Глаза поднимаю, не один я такой, плачут мужики, не сдерживаясь, и глаза прячут. Отцы, что вели службу, растерялись на мгновение, смолкли. Волна ударила и обняла радостью, непонятной, нелогичной, не могущей здесь быть. И одной на всех.

Говорили, что через несколько дней все «штурмы» ушли за ленточку.

Окаянное мое тщеславие из кожи выпрыгивает, хочет, чтобы записки свои я начал по-другому, примерно так:

«Так как уже многие взялись за составление повествования о совершившихся среди нас событиях, как передали нам те, кому от начала довелось быть очевидцами и служителями слова, решил и я, тщательно исследовав все с самого начала, последовательно написать для тебя, превосходнейший Феофил, чтобы ты познал достоверность того учения, в котором был наставлен».

Что вздумал убогий Хрисанф — уподобиться апостолу Луке? Дерзать самому заикнуться о Благой Вести? Да за это в земляной тюрьме тебя мало сжечь со всеми костями, рогами и копытами!

Умом понимаю, а сердце упрямо тянет своё.

Недостойный дьячок Хрисанф, ты прах и пепел земли, ты тугодум и тугоух, ты вечный косячник и заноза в сердце доброй жены твоей, ты стал очевидцем событий, которые при тщательном исследовании рассказывали именно об этом. О том, как Бог приходил к человекам.

Что же ты видел? Там, на фронте, я видел раненые танки, раненые дома, раненые улицы, раненые мосты, раненые дороги, раненую землю, раненое небо, раненых людей.

Я не увидел силы.

Правильно. Потому, что не в силе Бог, а в правде. Где же правда? В нас. Сила Моя совершается в немощи. В немощных людях, к которым приходит Христос.

Он был среди нас, и довольно нам благодати.

Как о таком умолчишь?

Победа — это трудно, долго и горько. Победа это — ПОсле БЕДы. Мы обязательно победим.

И щей победных похлебаем.

Донбасс. Зима 2023

ХРИСТОФОР КАМЕННЫЙ

Фото из сети Интернет.