Исповедоваться-причащаться будем?

«Исповедоваться-причащаться будем?»

Военные записки одного дьячка. ЧАСТЬ 3:

3. Пехота

Русские люди, мужики наши, очень удивляются, встречая священника. А я удивляюсь русским людям, мужикам нашим. Кажется, что в прежней, мирной жизни они не встречали попов, в глаза их не видывали, и те на них с неба свалились, как инопланетяне. Что тут скажешь?

Когда отцы выезжают в подразделения, они одеты по военке, в броники, но на груди епитрахиль, на шевронах Крест и Всемилостивый Спас, а на шее спецподсумок — Святые Дары для причастия. В каком-то смысле выглядят они как боевые маги из игрищ реконструкторов.

Но эти маги против киношных кажутся нескладными, нет в них ни грозы, ни убедительности.

Вот, трясемся мы по дорогам в сопровождении военной прокуратуры. До линии боевого соприкосновения км 50. Приезжаем в село. Зима, тишина, безлюдье. Улицы широченные, как футбольные поля, и покатые, как животы напротив неба. Люди незаметны. Собаки и те редко тявкнут.

Машины с гуманитаркой рассредотачиваются по разным дворам. Через несколько минут появляется пожилого вида мужичок в бушлате, с усталыми глазами. Я думаю, завхоз, что ли, или слесарь из гаража. А это полковник, замкомандира чего-то очень большого и внушительного. Только ничего большого и внушительного не видно. Полковник сообщает военную тайну. У них приказ на передислокацию, и здесь они последние три часа.

(Несколько раз мы будем трястись по ухабам и жидкой грязи, чтобы встретить пустоту, воробьев в лужах и слегка офигевших собак, которые в своих захолустьях не привыкли, что люди умеют из ниоткуда появляться и внезапно исчезать. И даже военная прокуратура не в курсе, что N-ской воинской части в этой балке уже и след простыл.)

Полковник в курсе, зачем мы пожаловали, каждому пожимает руку, даже мне. От чего мне, мелкой клирной сошке, становится очень приятно. Словно и я важная личность на войне. Полковник сообщает, что минут через 20 «ребятки» закончат и подойдут.

— Человек 10–12, не больше. Они соберутся, а дальше я неволить не могу, — предупреждает командир. — Кто захочет, пожалуйста, а кому по барабану, тому… по барабану.

И они подходят. Пехота всегда выглядит так, будто их всех одна мама родила — мать сыра земля. Почему танкисты закопчены и маслянисты, как их техника, летчики инопланетны, как их железные птицы, спецура стильна, как кино про апокалипсис, и только пехота выглядит как край черного поля, сухопутье, неудобь какая-то? Запаханы, перепаханы, то ли живы, то ли мертвы, и не то и не другое. Подходят хмурые, становятся полукругом, автоматы висят длинными стволами вниз, словно это лопаты или грабли. Войско исподлобья на командира смотрит, что нужно-то от них?

— Братцы, — восклицает священник с преувеличенной радостью в голосе. — Есть кто православный?

— Есть, — хмуро тянут стрелки.

— Исповедоваться-причащаться будем?

В воздухе повисает пауза, от которой у меня, дьячка на слезы быстрого, сердце начинает подпрыгивать и ныть. Потому, что они почти всегда и почти все молчат. Молчат как рыбы об лед. Словно впервые в жизни слышат эти слова. И смысл слов им совершенно недоступен.

Священник на фронте преодолевает сотни и тысячи километров с одной лишь целью. Чтобы сказать бойцу — сейчас к тебе, зема-кулема, Христос придет. Во плоти, вживую. Тебе это надо? А зема-кулема молчит. Тысячу лет на этой земле живет, тысячу его родов под сохой и косой в землю ложились и рождались на ней, а он не знает и раздумывает, нужен ему Христос или послать всех на ***?

Но в этом, «нахерном» случае наше пребывание с пугающей скоростью теряет всякий смысл. Каждый раз, когда священник задавал этот вопрос на фронте, я, стоя за его спиной, сдувался и чувствовал себя немой былью-травой. Бездарностью, которая не в силах и одного слова донести. И висела пустота над землей, жалкая, гадкая, но рассекающая нас по живому телу. А священник говорил, как же так, братцы, если мы православными себя называем, как нам не принимать Христа? Ему молчали в ответ и на это. Ладно, говорил он, но помолиться вместе можем? Ему отвечали понуро, типа — да, чесали носы, терли глаза. Неудобно, взрослый дядька, поговорит, небось, и отстанет, небось.

Небось, это всё, чего мы могли добиться. Край поля, край деревни, улица, как голое пузо, чей-то двор, собачья конура и разоренная горка соломы под навесом. Под навес нам встать нельзя — считается, что туда может прилететь. И стоим мы, десять человечков, восемь бойцов с оружием, поп и я — не пойми кто. На своей земле потерянные, бестолковые, неприкаянные. И не знаем, что нам делать с самими собой и друг с другом.

Господи, помоги. Заступи, сохрани, спаси нас. Не отвернись от нас, не гневайся без меры, услышь нас, приклони ухо твое, пощади нас… говорит священник тихо, отчаянно. Ему некуда отступать. Он сейчас на линии боевого соприкосновения — свет встречается с тьмой. И я вижу странную вещь.

Ничего не изменилось. Поле, небо, сеновал, собачья конура, люди. Но в них что-то изменилось. И я не сразу понимаю, что, а так всё просто. Минуту назад стояли безразлично, словно сундучки на замках, а сейчас — со вниманием. Слушают. Слова сбивают замки, открывают потаенные двери и входят. Они бьют в точку, в самую глушь сердца, где спит под спудом, словно мертвая, душа, и она оживает. Слово — живая вода и горящее золото, оно течет, горит и плавит — заступи, сохрани, помилуй, услышь, пощади… Странное дело — эти слова про меня. И про всех «Васяток» с первой роты, рембата, Косой Горы, Демянска и Курганской области. Почему раньше они не приходили мне в голову? И почему сейчас они горят во мне? Подождите! Это я с Богом говорю, что ли?! К Нему так просто обратиться? Проще, чем к товарищу подполковнику. Так услышь же меня, неизвестный Бог.

И больше нет пустоты.

— Кто готов исповедоваться и причащаться, оставайтесь. Остальные… — священник умолкает на полуслове, потому что и так понятно, что делать остальным.

Но никто не уходит.

— Не бойтесь ничего, — говорит батюшка. — Каждый знает про свой камень на душе. Какой грех мучит, за что стыдно и совесть жжет. Сейчас я буду читать разрешительную молитву, а вы, про себя, мысленно, просите у Бога прощения. Зная твердо, что он сейчас вас слышит. А потом…

Парни наклоняют головы и слушают.

— … Ты воистину Христос, Сын Бога живаго, пришедый в мир грешных спасти. От них же первый есмь аз…

Фронтовая литургия длится семь минут. (Строго говоря, это не литургия, а чин «егда случится вскоре вельми больному дати причастие»). Все последование, на гражданке тянущееся две тысячи лет и полтора часа, на фронте умещается в две молитвы. Она начинается и тут же заканчивается. Жизнь, смерть, вечность, Воскресенье — летят перед глазами со скоростью света, все сжато до предела и предельно ясно. На земле из важного остаются только ты и Бог. Ты его принимаешь? Тогда Бог входит в твою жизнь, отдает Себя. Каждому, с крохотной ложечки, как младенцу первую твердую пищу, вкладывает священник в рот частицу Тела и Крови.

Когда ребята поднимают глаза, я вижу свет. В этот момент я почему-то убежден, что знаю этих людей не пятнадцать минут, а последние тысячу лет. Мне хочется сказать им об этом. Но они разворачиваются и уходят вниз по склону, каждый в свою сторону, не оглядываясь, поправляя на спине лопаты-автоматы.

Эти восемь фигурок и есть вся моя русская армия. Всё моё непобедимое войско.

ХРИСТОФОР КАМЕННЫЙ

Фото из сети Интернет.